«Кто виноват?» и «что делать?»

admin Рубрика: Социальное насилие
Комментарии к записи «Кто виноват?» и «что делать?» отключены
Кольца с замком для колодца кольца для колодца с замком. .

Очевидно, не существует единой причины насилия как социального феномена. Имеется множество факторов, воздействующих на состояние и динамику многообразных его проявлений – государственного, полицейского, военного, семейного, педагогического, криминального насилия и др. Это факторы экономические, демографические (пол, возраст, этническая принадлежность, миграция и др.), культурологические (принадлежность к той или иной культуре, субкультуре, религиозной конфессии) и даже космические: были выявлены корреляционные зависимости между уровнем убийств, самоубийств и солнечной активностью, фазами луны.


Остановимся на одном из главных, с моей точки зрения, факторов.
Повторюсь: все свои действия человек совершает, в конечном счете, для удовлетворения тех или иных потребностей. Потребности людей в каждом обществе для каждого времени распределены относительно равномерно. А возможности удовлетворения потребностей – существенно различны. Некоторая степень неравенства зависит от индивидуальных особенностей человека (ребенок или взрослый, мужчина или женщина, с высоким интеллектом или не очень). Но главным источником неодинаковых возможностей удовлетворять потребности служит социально – экономическое неравенство, занятие людьми различных неоднородных позиций в социальной структуре общества (рабочий или бизнесмен, крестьянин или банкир, школьный учитель или министр). Именно от социального статуса и тесно связанного с ним экономического положения человека (можно говорить о едином социально – экономическом статусе) в основном зависят возможности удовлетворять те или иные потребности.

Иногда, в период обострения межклассовых (межклановых, межкастовых) противоречий, складывается впечатление, что субъекты различных социально – экономических статусов представляют собой различные «виды» Homo Sapiens… Тогда объяснима и «зоологическая» вражда между ними (между пролетариями и капиталистами, между крестьянами и феодалами, между «олигархами» и «народом»). Впрочем, это уж совсем ненаучное предположение.
Социальную структуру общества обычно изображают в виде пирамиды, верхнюю, меньшую часть которой составляет «элита» общества (властная, экономическая, финансовая, военная, религиозная). Средняя – самая значительная по объему часть – «средний класс». В основании пирамиды, в ее нижней части располагаются низшие слои (малоквалифицированные и неквалифицированные рабочие, сельскохозяйственные наемные работники и т. п.). За пределами официальной социальной структуры (или в самом ее низу – это зависит от точки зрения исследователя) находятся аутсайдеры, изгои, «исключенные» (бездомные, длительное время безработные, лица, страдающие алкоголизмом, наркоманией, состарившиеся проститутки и т. п.). Чем ближе к верхушке пирамиды располагаются позиция и занимающий ее человек, тем больше у него возможностей удовлетворять свои потребности, чем дальше от вершины и ближе к основанию, тем меньше таких возможностей. При этом распределение людей по тем или иным социальным позициям обусловлено, прежде всего, независящими от них (людей) обстоятельствами – социальным происхождением, принадлежностью к определенному классу, группе, и лишь во вторую очередь – личными способностями, талантом.
Со временем кастовая или средневековая жесткость социальной структуры ослабевает, социальная мобильность растет («каждый американец может стать президентом»), однако статистически зависимость от социальной принадлежности остается. А последнее время – вновь возрастает. Уже ясно, что в реальности далеко не каждый американец может стать президентом. Разумеется, это относится не только к США.
Как уже говорилось, социально – экономическое неравенство появилось как следствие общественного разделения труда, которое есть объективный и в целом прогрессивный процесс. Однако прогрессирующее разделение труда влечет и негативные последствия. Неодинаковое положение социальных классов, слоев и групп в системе общественных отношений, в социальной структуре общества обусловливает социально – экономическое неравенство, различия в реальных возможностях удовлетворить свои потребности. Это не может не порождать зависть, социальные конфликты, протестные реакции, ненависть, принимающие форму различных девиаций, включая насилие. «Стратификация является главным, хотя отнюдь не единственным, средоточием структурного конфликта в социальных системах»[65].
На роль социально – экономического неравенства в генезисе преступности, включая насильственную, обращали внимание еще в XIX веке. Так, по мнению Ф. Турати, «классовые неравенства в обществе служат источником преступлений… Общество со своими неравенствами само является соучастником преступлений»[66]. А. Принс «главной причиной преступности считает современную систему распределения богатства с ее контрастом между крайней нищетой и огромными богатствами»[67]. С точки зрения А. Кетле, «неравенство богатств там, где оно чувствуется сильнее, приводит к большему числу преступлений. Не бедность сама по себе, а быстрый переход от достатка к бедности, к невозмож ности удовлетворения всех своих потребностей ведет к преступлению»[68].
Р. Дарендорф признает: «Социальное неравенство, пронизывающее сверху донизу все наше общество, восстанавливает одних людей против других, обусловливает конфликты и борьбу между ними»[69]. Д. Белл пишет, что человек с пистолетом добывает «личной доблестью то, в чем ему отказал сложный порядок стратифицированного общества»[70].
Главным в генезисе насилия (вообще девиантности) является не сам по себе уровень удовлетворения потребностей, а степень различий в возможностях их удовлетворения для различных социальных групп. Зависть, неудовлетворенность, понимание самой возможности жить лучше приходят лишь в сравнении. На это обращал внимание еще К. Маркс: «Как бы ни был мал какой-нибудь дом, но, пока окружающие его дома точно также малы, он удовлетворяет всем предъявляемым к жилищу общественным требованиям. Но если рядом с маленьким домиком вырастает дворец, то домик съеживается до размеров жалкой хижины». Более того, «как бы ни увеличивались размеры домика с прогрессом цивилизации, но если соседний дворец увеличивается в одинаковой или же еще в большей степени, обитатель сравнительно маленького домика будет чувствовать себя в своих четырех стенах еще более неуютно, все более неудовлетворенно, все более приниженно»[71]. Так что по – своему правы были наследники Маркса, возводя «железный занавес» вокруг нищего населения СССР.
Для тех же, кто в современной России не очень доверяет К. Марксу, обратимся к Питириму Сорокину, который также усматривает главный «девиантогенный» фактор не в уровне доходов, благосостояния, а в степени разрыва между богатыми и бедными, обеспеченными и не очень. Так, Сорокин пишет: «Бедность или благоденствие одного человека измеряется не тем, чем он обладает в данный момент, а тем, что у него было ранее и в сравнении с остальными членами общества…. Человек, увидев роскошные одежды и фешенебельные апартаменты, чувствует себя плохо одетым и бездомным, хотя с разумной точки зрения он одет вполне прилично и имеет приличные жилищные условия»[72].
Социальная неудовлетворенность и попытки ее преодолеть, в том числе – незаконным путем, порождается не столько абсолютными возможностями удовлетворить потребности, сколько относительными – по сравнению с другими социальными слоями, группами, классами (соседями!). Поэтому в периоды общенациональных потрясений (экономические кризисы, войны), когда большинство населения «уравнивалось» перед лицом общей опасности, наблюдалось снижение уровня преступности и самоубийств (актов аутоагрессии)[73].
Интересные результаты были получены еще в 70-е годы минувшего века в исследовании (под руководством А. Б. Сахарова) социальных условий в двух регионах России. «Было установлено, что более неблагополучное состояние преступности имеет место в том из сравниваемых регионов, где материальный уровень жизни населения по комплексу наиболее значимых показателей (средняя заработная плата, душевой денежный и реальных доход и т. д.) лучше, но зато значительнее контрастность (коэффициент разрыва) в уровне материальной обеспеченности отдельных социальных групп. В то же время в регионе с меньшим уровнем преступности материальные условия жизни были хотя и несколько хуже, но более однородны и равномерны. Иными словами, состояние преступности коррелировалось не с уровнем материальной обеспеченности, а с различиями в уровне обеспеченности: с размером, остротой этого различия»[74]. Исследование преступности в динамике за ряд лет подтвердило зависимость уровня преступности от увеличения / уменьшения разрыва между потребностями населения и степенью их фактического удовлетворения[75].
В генезисе насилия особую роль играет неудовлетворенность именно социальных потребностей – в престиже, статусе, самоутверждении, в творчестве. Так, «отрицательные эмоции, возникающие на базе неудовлетворенных социальных потребностей, как правило, стеничны и агрессивны»[76]. Насилие чаще других нежелательных для общества форм деятельности выступает «средством» самоутверждения, когда в силу различных причин недоступны общественно полезные, творческие способы самоутверждения («Комплекс Герострата»).
Говоря о насилии в современном мире нельзя не затронуть проблему глобализации (как одного из проявлений, составляющих, характерстик общества постмодерна[77]).
Тема глобализации является одной из широко обсуждаемых в современных общественных науках, со всеми вытекающими из ее «модности» позитивными и негативными последствиями[78].
Само понятие «глобализация» многозначно. Различают глобализацию экономических, политических, социальных, культурологических, демографических, информационных и прочих процессов. Наиболее кратко глобализацию можно определить как всеобщий (глобальный) взаимообмен (general global interchange). Заметим при этом, что хотя взаимообмен и взаимопроникновение экономики, культуры, этносов происходил всегда, однако всеобщий, глобальный и «молниеносный» характер этих процессов стал возможным лишь с появлением современных средств связи, транспорта (авиации), коммуникаций. Так что «глобализация» в современном понимании могла начаться не ранее второй половины ХХ столетия.
Глобализация – объективный процесс, развивающийся независимо от наших желаний (и даже вопреки им)[79]. Деятельность транснациональных компаний; взаимозависимость стран (от энергоресурсов, сырья, технологий и т. п.); мировая информационная система (интернет, спутниковая связь и др.); взаимосвязь крупнейших финансовых систем; интернационализация и интенсификация современных транспортных средств и сетей; интенсивная миграция, обусловливающая взаимопроникновение этносов и культур; использование английского языка как средства международного общения; формирование «общечеловеческих ценностей»; планетарный характер экологических проблем – все это свидетельствует о вполне реальной глобализации экономического, социального, финансового, культурного пространств. Это необходимо отметить, поскольку в российских политических кругах нередко возникает идея «противостоять» глобализации, ратовать за «многополярный» мир. Но закономерные, объективные мировые социальные процессы не зависят от воли политиков или «народа». Как пишет З. Бауман, «„Глобализация“ касается не того, что все мы… хотим или надеемся совершить. Она означает то, что со всеми нами происходит».[80]
Так вот, глобализация усилила процесс социального расслоения. Одним из системообразующих факторов современного общества является его структуризация по критерию «включенность / исключенность» (inclusive / exclusive). Понятие «исключение» (exclusion) появилось во французской социологии в середине 60-х гг. как характеристика лиц, оказавшихся на обочине экономического прогресса. Отмечался нарастающий разрыв между растущим благосостоянием одних и «никому не нужными» другими[81]. Работа Рене Ленуара (1974) показала, что «исключение» приобретает характер не индивидуальной неудачи, неприспособленности некоторых индивидов («исключенных»), а социального феномена, истоки которого лежат в принципах функционирования современного общества, затрагивая все большее количество людей[82]. Исключение происходит постепенно, путем накоп ления трудностей, разрыва социальных связей, дисквалификации, кризиса идентичности.
Появление «новой бедности» обусловлено тем, что «рост благосостояния не элиминирует униженное положение некоторых социальных статусов и возросшую зависимость семей с низким доходом от служб социальной помощи. Чувство потери места в обществе может, в конечном счете, породить такую же, если не большую, неудовлетворенность, что и традиционные формы бедности»[83].
Включенными / исключенными бывают как государства («включенные» страны «золотого миллиарда» и все остальные – страны второго мира, третьего мира), так и группы населения в них.
Крупнейший социолог современности Никлас Луман пишет в конце минувшего ХХ в.: «Наихудший из возможных сценариев в том, что общество следующего (уже нынешнего – Я.Г.) столетия примет метакод включения / исключения. А это значило бы, что некоторые люди будут личностями, а другие – только индивидами, что некоторые будут включены в функциональные системы, а другие исключены из них, оставаясь существами, которые пытаются дожить до завтра; …что забота и пренебрежение окажутся по разные стороны границы, что тесная связь исключения и свободная связь включения различат рок и удачу, что завершатся две формы интеграции: негативная интеграция исключения и позитивная интеграция включения… В некоторых местах… мы уже можем наблюдать это состояние»[84]. В другой своей работе Н. Луман утверждает: «Если в области инклюзии люди считаются личностями, то представляется, что в области эксклюзии речь идет чуть ли не только об их телах»[85]. При этом «инклюзия существует лишь тогда, когда возможна эксклюзия»[86].
Как пишет Р. Купер: «Страны современного мира можно разделить на две группы. Государства, входящие в одну из них, участвуют в мировой экономике, и в результате имеют доступ к глобальному рынку капитала и передовым технологиям. К другой группе относятся те, кто, не присоединяясь к процессу глобализации, не только обрекают себя на отсталое существование в относительной бедности, но рискуют потерпеть абсолютный крах»[87]. Аналогичные глобальные процессы применительно к государствам отмечает отечественный автор, академик Н. Моисеев: «Происходит все углубляющаяся стратификация государств… Теперь отсталые страны «отстали навсегда»!.. Уже очевидно, что «всего на всех не хватит» – экологический кризис уже наступил. Начнется борьба за ресурсы – сверхжестокая и сверхбескомпромиссная… Будет непрерывно возрастать и различие в условиях жизни стран и народов с различной общественной производительностью труда… Это различие и будет источником той формы раздела планетарного общества, которое уже принято называть выделением «золотого миллиарда». «Культуры на всех» тоже не хватит. И, так же как и экологически чистый продукт, культура тоже станет прерогативой стран, принадлежащих „золотому миллиарду“»[88].
Рост числа «исключенных» как следствие глобализации активно обсуждается в одной из последних книг З. Баумана. С его точки зрения, исключенные фактически оказываются «человеческими отходами (отбросами)» («wasted life»), не нужными современному обществу. Это – длительное время безработные, мигранты, беженцы и т. п. Они являются неизбежным побочным продуктом экономического развития, а глобализация служит генератором «человеческих отходов»[89].

И в условиях глобализации, беспримерной поляризации на «суперкласс» и «человеческие отходы», последние становятся «отходами навсегда» (это перекликается с вышеприведенным высказыванием Н. Моисеева: «Теперь отсталые страны „отстали навсегда“»).
Применительно к России идеи Баумана интерпретируются О. Н. Яницким: «За годы реформ уже сотни тысяч жителей бывшего СССР стали «отходами» трансформационного процесса, еще многие тысячи беженцев оказались в России без всяких перспектив найти работу, жилье и обрести достойный образ жизни. Для многих Россия стала «транзитным пунктом» на пути в никуда»[90].
О вечности социального насилия и его причин пишет литовский криминолог К. Йовайчас (K. Jovaišas): «Клеймо вечности лежит и на социальных причинах насилия. Эти причины являются по сути дела удобной этикеткой, которая обозначает такие явления, как фактическое неравенство формально равных граждан, ограниченная социальная мобильность и отчуждение людей, безработица, незанятость и нищета. В любом обществе естественным и неизбежным образом происходит процесс расслоения людей на управляющих и управляемых, элиту и массу, сильных и слабых, богатых и бедных и никакие конституционные, демократические и социальные реформы, никакое распределение и перераспределение государственного бюджета не в силах поколебать этот закон, столь же беспристрастный и объективный, как и закон земного притяжения»[91]. Однако «вечность и неизбежность насилия не исключает, а предполагает необходимость решить задачу его частичной профилактики»[92].
Теоретические концепции К. Маркса, Р. Мертона и многих других, усматривающих основную «причину» девиантных проявлений, включая насильственные преступления, в социально – экономическом неравенстве, эмпирически подтверждаются при исследовании корреляционной зависимости между проявлениями насилия (прежде всего, насильственными преступлениями и самоубийствами) и различными факторами (поло – возрастная структура, миграционные потоки, алкоголизация и наркотизация населения и др.), включая экономические показатели социально – экономического неравенства – децильный (фондовый) коэффициент и индекс Джини. Децильный коэффициент отражает разницу в доходах 10 % самых богатых и 10 % самых бедных слоев населения. Более «чутким» является индекс Джини, показывающий степень неравенства в распределении доходов населения и измеряемый от 0 до 1 (чем выше индекс, тем значительнее неравенство).
Индекс Джини в начале текущего столетия был в России 0,456, тогда как в Австрии – 0,309, в Германии – 0,283, в Бельгии – 0,250, в Японии – 0,249. Близкие же российскому были показатели в Боливии (0,447), Иране (0,430), Камеруне (0,446), Уругвае (0,446)[93]. В 2012 г. индекс Джини в России по официальным данным составил 0,422 (по мнению экспертов, еще выше).
Не удивительно, что за десятилетие 1990 – 1999 гг., исследованное С. Г. Ольковым, в год с максимальным индексом Джини (1994 г. – 0,409) в России было зарегистрировано наибольшее количество убийств – 32,3 тыс. и самоубийств – 61,9 тыс., а в год с минимальным индексом Джини (1990 г. – 0,218) – наименьшее количество убийств – 15,6 тыс. и самоубийств – 39,2 тыс. (Табл. 1)[94].
К аналогичным результатам по данным за 25 лет (1985 – 2004) приходит И. С. Скифский в своем диссертационном исследовании и монографиях (Графики 1, 2)[95]. Те же закономерности применительно ко всем регионам Российской Федерации установлены в трудах Э. Г. Юзихановой[96].
Поэтому все более тревожным и криминогенным представляется наблюдающееся с конца ХХ в. углубление степени социально – экономического неравенства обществ и социальных групп. Растет пропасть между «включенными» и «исключенными» – как странами, так и социальными слоями, группами, отдельными людьми. Процесс глобализации лишь усиливает эту тенденцию[97]. Ясно, что «исключенные» – социальная база девиантности, включая – и прежде всего! – проявления насилия[98].
Мир постмодерна расколот на меньшинство «включенных» в активную социальную, экономическую, политическую, культурную жизнь и большинство «исключенных» из нее. По данным швейцарского банка Credit Suisse, в 2015 г. впервые в истории человечества 1 % населения Земли стал владеть 50 % всех богатств, а в 2016 г. 1 % населения будет владеть 52 % богатств (в России 1 % населения владеет 71 % национальных богатств).
Да и как пренебречь современными реалиями: растущим и принимающим катастрофические масштабы социально-экономическим неравенством, миллионами «исключенных» и соответствующей реакцией – от «цветных революций» и «арабской весны» до массового осеннего движения 2011 г. «Оккупировать Уолл-Стрит» (движение поддерживают от 40 % до 60 % американцев!), перекинувшегося на Великобританию, Италию, Испанию и ряд других европейских государств, а также Японию, Корею, Австралию. Это движение продолжилось и в 2012 г. (в одной Барселоне на улицу вышли сотни тысяч протестующих граждан).

Итак, важным (важнейшим?) девиантогенным (криминогенным, вайоленсогенным) фактором служит противоречие (по Р. Мертону. «напряжение», strain) между потребностями людей и реальными возможностями (шансами) их удовлетворения, зависящими, прежде всего, от места индивида или группы в социальной структуре общества, степень социально-экономической дифференциации и неравенства.
Оригинальное исследование соотношения насилия и политики с гуманистических позиций (преступление и наказание есть форма гражданской войны, взаимодействие людей при демократии может служить альтернативой насилию) публикует один из основателей «криминологии миротворчества» (criminology as peacemaking) Г. Пепински[99].
Тщательный социально – психологический анализ агрессии и насилия представлен в известном труде Э. Фромма «Анатомия человеческой деструктивности»[100]. Э. Фромм различает оборонительную, «доброкачественную» агрессию, которая служит сохранению индивида и рода, и «злокачественную» агрессию, деструктивность, жестокость, которая присуща только человеку и отсутствует у других животных. Эта агрессия не служит биологическому приспособлению и бесцельна. Приходится признать, отмечает Э. Фромм, что «человек отличается от животных именно тем, что он убийца»[101]. С моей точки зрения, «доброкачественная агрессия» Э. Фромма это и есть «биологическая» агрессия, присущая всему живому. А вот «злокачественная агрессия» наблюдается только среди людей – это социальное насилие, обусловленное закономерностями существования и развития общества как системы.
Не могу удержаться от цитирования результатов эмпирического исследования, осуществленного Э. Фроммом совместно с М. Маккоби: «Все опросы показали, что антижизненные (деструктивные) тенденции весьма примечательно коррелируют с политическими воззрениями тех лиц, которые выступают за усиление военной мощи страны… Лица с деструктивной доминантой считали приоритетными следующие ценности: более жесткий контроль над недовольными, строгое соблюдение законов против наркотиков, победное завершение войны во Вьетнаме, контроль над подрывными группами и их действиями, усиление полиции и борьба с мировым коммунизмом»[102].
Зависимость насильственного поведения людей от занимаемой ими социальной позиции (статуса) показали знаменитые эксперименты – «Стэнфордский тюремный эксперимент» (1971) профессора Ф. Зимбардо и эксперимент С. Милгрэма из Йельского университета (1963). Первый из них представлял собой психологическое исследование реакции человека на условия тюремной жизни, а также на занятие властной позиции. Добровольцы – студенты играли роли охранников и заключенных и жили в «тюрьме», устроенной в одном из помещений факультета психологии. Заключенные и охранники быстро вошли в свои роли.
В каждом третьем охраннике обнаружились садистские наклон ности, а заключенные были морально подавлены, двое из них раньше времени были исключены из эксперимента, который в целом был прекращен раньше времени. Во втором эксперименте один из участников – «учитель» должен был проверять другого участника – «ученика», и наказывать его за каждую ошибку все более сильным электрическим разрядом, начиная с 15 V. Большинство «учителей» не стеснялись наращивать силу тока, несмотря на видимые «мучения» учеников (чьи роли исполняли артисты!). Выступая на «Форуме 2000» в Праге (октябрь 2011), проф. Ф. Зимбардо в своем докладе «Transforming Evil into Heroism» лишний раз показал, как легко воспроизводится Зло (Evil) обладателями властных полномочий (А. Гитлер, И. Сталин, вершители Холокоста, Абу – Грейб). «Зло начинается с 15 V» («Evil began from 15 V»), сказал докладчик, вспомнив эксперимент С. Милгрэма. И Зло и Героизм – творение обычных людей. Мир нуждается в героях («The World needs in Heroes»). При этом герой для Ф. Зимбардо вовсе не воин – победитель, а человек, творящий Добро[103].
Психологическое объяснение агрессии в повседневной жизни предпринято и в монографии С. Н. Ениколопова, Ю. М. Кузнецовой, Н. В. Чудовой[104].
Подробный обзор психологических концепций агрессии имеется в первом томе двухтомника Х. Хекхаузена «Мотивация и деятельность»[105].

Анализ вражды как психологического толчка к насилию мы находим в работе известной представительницы отечественной конфликтологии Л. Н. Цой. Она, в частности, пишет: «Вражда присутствует в экономике, политике, религии, семейных отношениях и даже в самой любви… Моралисты всех времен призывали людей к миру и согласию, между тем, человечество всегда воевало… В цивилизованных обществах делаются энергичные попытки устранить вражду. Вражда может быть сведена к минимуму, введена в культурные формы, рационализирована в виде экономической конкуренции, научной дискуссии, спора, но не может быть полностью искоренена… Для возникновения вражды достаточно даже одного мелкого повода. Применяя закон термодинамики, мы можем сказать, что вражда выражает тенденцию к самопроизвольному росту энтропии, к хаотизации, тогда как любовь есть неэнтропийный процесс и, чтобы она возрастала, необходима работа души, которая имеет потребность любить и ненавидеть»[106]. Очень интересны и актуальны последующие рассуждения: «Общие интересы, общая идеология особенно сильно провоцируют вражду. Если единство, общность стали чем – то само собой разумеющимся, то всякое отступление от них воспринимается болезненно… Обвинения в предательстве, ереси возникают на почве идейной или духовной близости». Повседневная практика подтверждает: конфликты, в т. ч. заканчивающиеся различными проявлениями насилия – от психологического до межгосударственных войн – возникают чаще между членами семьи, соседями, «единоверцами», этнически близкими…

Из современных криминологических объяснений насильственной преступности можно назвать концепцию «образа повседневной жизни» (A. Havley, L. Cohen, M. Felson): изменение привычного образа жизни, повседневных практик, бо́льшая независимость членов семьи, взаимная отчужденность способствуют насильственному «решению» конфликтов.

На конец, нельзя не остановиться на идеях «культуральной криминологии» (cultural criminology). Культуральная криминология представляется одним из последних достижений мировой криминологической теории. Нельзя сказать, что ее положения абсолютно оригинальны. Но важно, что преступность, включая насильственные преступления, воспринимается как элемент культуры, со всеми вытекающими следствиями.
Для лучшего понимания идей культуральной криминологии, следует напомнить, что «культура» выступает здесь не в привычном для российского читателя исключительно «позитивном» смысле, как нечто положительное, включающее достижения мировой (национальной) цивилизации, науки и искусства (отсюда бытовизмы: «культурный человек», «высокая культура», «культурное поведение»), а как способ существования общественного человека[107].
Д. Гарланд (David Garland) продолжает линию М. Фуко, исследуя роль власти в определении стратегии социального контроля[108]. Д. Гарланд увязывает социальные изменения последних десятилетий, сконцентрированные в изменяющейся культуре, новые вызовы среднего класса (middle class), испытывающего страх перед преступностью (fear of crime) с противоречивой политикой властей. С одной стороны, это адаптивная стратегия (adaptive strategy) с приоритетами превенции и партнерства. С другой стороны, стратегия «суверенного» полновластного государственного контроля (sovereign state strategy) и жесткого, «экспрессивного» (expressive) наказания[109], что само по себе есть насилие.
Культуральную криминологию, наряду с работами Д. Гарланда, развивают Дж. Янг (Jock Young)[110], а также Дж. Феррел (J. Ferrel), К. Хейворд (K. Hayward) и др. В самом общем виде культуральная криминология есть рассмотрение преступности и контроля над ней в контексте культуры, взгляд на преступность и агентов контроля как на культуральные продукты, созданные конструкции (as creative constructs)[111].
В этом отношении культуральная криминология, с моей точки зрения, есть дальнейшее углубленное развитие современных конструктивистских идей «сотворенности» социальных феноменов (преступности, проституции, коррупции, терроризма, наркотизма и др.)[112].
Тенденциями современной культуры, влекущими криминологически значимые последствия, служат фрагментаризация общества с увеличением числа субкультур, углубление социально – экономического неравенства, консюмеризация ценностей и морали («общество потреб ления»[113]), динамичность перемещения людей в проярепрессивного сознания (прежде всего – среднего класса, которому, перефразируя марксистов, «есть, что терять, кроме своих цепей»), репрессивность власти.
Д. Янг является одним из тех криминологов, которые применяют социологическую концепцию дифференциации людей на «включенных» / «исключенных» (inclusion/exclusion) для объяснения преступности и насилия в современном мире[114].
Таким образом, насилие не только социальное, но и «культурное», порождение не просто социума, но конкретной культуры. «Каждая культура имеет то насилие, которое она заслуживает»…

« »

Comments are closed.